Журнал "Москва", май 2025

Николай Железняк. Град на крови

Одним из непререкаемых достоинств нового романа Николая Железняка «Град на крови» является, несомненно, то, что роман прочитывается от первой до последней страницы на одном дыхании. Действие захватывает с самого начала и не отпускает до конца. При этом текст настолько плотный, что, в отличие от многих сочинений современных авторов, его невозможно читать «по диагонали», не упустив при этом важных эпизодов и деталей.

К слову о деталях. Например: «Она попробовала осторожно пенку кофе, смочив и облизав губы. Кислит, робусты добавили из жадности. Придется всыпать сахар». Казалось бы, малозначительный штрих. Но именно такие штрихи создают для читателя эффект присутствия.

Автор очень чуток к самым мелким подробностям. Не зря ведь Борис Пастернак в поэме «Высокая болезнь» писал:

Теперь из некоторой дали

Не видишь пошлых мелочей.

Забылся трафарет речей,

И время сгладило детали,

А мелочи преобладали.

Действие романа развивается параллельно на нескольких планах. Основная линия — отношения, перипетии и страсти главных персонажей, именами которых названы главы романа.

События в жизни героев происходят на фоне полумистической истории старинного замка — града Снежник, — построенного, по преданию, в XI веке в живописной долине рыцарем-крестоносцем Дормандом Рыжим, погубившим своих соратников в походе в Святую землю и продавшим душу дьяволу ради несметных сокровищ, поиск которых неизбежно приводит к гибели жаждущих легкой добычи.

Отдельной нитью проходят через сюжет романа трагические события на Балканах в 90-х годах XX века, в которых непосредственное участие принимал Максим, один из главных героев.

Сын бельгийки и черногорца участвовал в кровавой, по сути, гражданской войне на территории распавшейся на осколки Югославии, где сербы, хорваты, боснийцы, албанцы с невиданной жестокостью предавали смерти всех, кого считали врагами. А если к этому добавить обилие смешанных браков между представителями разных национальностей, населяющих бывшие братские республики, в одночасье объявившие себя независимыми государствами, неудивительно, что война представится сущим адом.

И это снова отсылает нас к мистической теме, проходящей красной нитью через весь сюжет. Последняя владелица града Снежник, таинственная Герцогиня, внезапно возрождается соседкой с верхнего этажа над квартирой героев, где происходит развязка романа.

Клубок отношений Максима, Анны, Эдгара, Марины, Виктора и Лоры все больше запутывается и так никогда и не распрямляется в путеводную нить, которая выведет героев из лабиринта страстей. Но над всеми метаниями героев, над их самолюбием и самовлюбленностью, над чудовищной жаждой любой ценой, даже ценой чьей-то смерти, достичь желанной цели возвышаются слова, которыми старец каждый раз заканчивает повествование об основании, расцвете и падении града Снежник: «Старик оканчивал притчу фразой, в которую вкладывал всю душу и помыслы, называя молитвой. Это была самая короткая молитва из когда-либо слышанных людьми: в любви любим...»

Нельзя не отметить скрупулезную точность в описании мест, в которых разворачивается действие романа, будь то Париж, маленький голландский городок, в котором заканчивает свои дни непутевая мать Максима, боснийское местечко Липовань, веками существующее бок о бок со зловещим градом Снежник. Создается полное впечатление, будто читатель вслед за автором сам побывал во всех этих местах и наяву был свидетелем всех происходящих событий.

Еще больше впечатляет подробнейшее описание эротических игрищ Анны перед убийством Виктора и описание черной мессы, происходящей в окрестностях местечка Липовань. Полностью отдавая себе отчет в том, что автор никак не мог быть свидетелем или участником подобных событий, читатель поневоле верит, что описанное происходило именно так, и никак иначе.

Сюжет романа держит читателя в непрерывном напряжении еще и потому, что мотивы героев раскрываются постепенно, шаг за шагом, от главы к главе.

Но когда итог, казалось бы, достигнут, развязка наступила, читателя ждет очередной неожиданный поворот. Происходило ли все описанное в романе на самом деле или всего лишь было разыграно в пьесе, которую герои репетируют под руководством Эдгара в его с Мариной квартире? Автор предоставляет читателю право самому дать ответ на этот вопрос.

Очень важной находкой автора стала побочная тема, проходящая сквозь сюжет, — стихи Рафайло Кажанегры, вымышленного автором поэта:

Освещая шаг идущим меж вод,

Поведи их по морю на берег иной.

Опустел торный путь, все ушли за тобой,

Дай надежду, и люди оправдают исход!

Финальной точкой романа закономерно становится окончательное падение мистического замка. Снежник, град на крови, канул в бездну, из которой и возник когда-то: «А после заволокли землю тучи, и пошел дождь, ливень, какого никогда до той поры не видели люди. Бурные потоки неслись с гор, сметая все препятствия по долинам, и валуны мчало в стремнинах, трехсотлетние темные дубы спичками мелькали в коричневой пенистой воде. И когда утихомирились реки — замка не существовало более. Разнесло по камню без остатка. Будто и не было мифического града никогда».

Журнал "Москва", июль 2025

Николай Железняк. Град на крови

Место действия романа Николая Железняка — в основном Франция и Босния. Время — около миллениума, даты, которая многим представлялась зловещей; автор точно замечает, что начало третьего тысячелетия к 2000 году отношения не имеет. Из композиции можно вычислить только завязку и развязку. Первая — жуткое убийство, цитировать и даже пересказывать действие первое затруднительно и по нынешним временам едва ли законно. Что-то похожее описано в «Шелкопряде», втором «взрослом» романе Джоан Роулинг, она же Роберт Гэлбрейт. Максима, несколько девиантного боснийского полукровку-оди­ночку, желает изобретательно подставить ревнивая жена. Дальнейшее повествование — путешествие Максима в поисках единственной, возвышенной и вечной любви, а заодно и собственного «я». Вообще-то если «я» не дадено, его не обрести, но процесс поиска это не отменяет. Он быстро женился в Париже. «Колдунья Лора в его жизни тогда была еще впереди: тень вздымалась над горизонтом, нависая над ним». Над Максимом, надо думать, а не над горизонтом. Не важно, Максим широк, я бы сузил. Полюбил настоящую ведьму, в отличие от первой супруги, ведьмы только характером. Вставная новелла — «История замка Снежник, основанная достославным Дормандом Рыжим и донесенная сведущим» — отдает Брэмом Стокером, который вместе со своим приятелем Россетти выкопал из гроба жену последнего, и та оказалась нетленной. О гробах и вампирах писала замечательная французская детективщица, антрополог по образованию Фред Варгас. Обо всем об этом вспоминаешь, читая собственно о «граде» — замке, воздвигнутом на крови, у Николая Железняка. Жуткие легенды старинной горной цитадели находят свое подтверждение в более или менее вещных предметах. Автор вообще крови не боится, а здесь и подавно: в замке собираются незнакомые друг с другом гости, приглашенные недружелюбной старухой хозяйкой, озабоченной тем, на кого бы оставить дьявольское свое хозяйство, ну а дальше вы сами догадались. Не отвечайте на приглашения и посулы незнакомцев.

Рассказ о скверных, а порой и отвратительных явлениях нашей жизни переплетен с философскими суждениями, органично глядящимися в ткани текста: в диалогах и размышлениях, среди описаний ужасов балканских войн. Например, пассаж о том, что нереализованное стремление к власти у слабых людей становится подспудным, и оттого они едва ли не опаснее сильных.

Вместе с Максимом мы становимся свидетелями странных обычаев горных славян, плясок голышом при свете месяца, разыскиваем медальон с портретом герцогини, владелицы Снежника. Некоторая усложненность, даже затемненность и монотонность текста искупается тем, что он стильный. «Теплая ночь укрыла Срдж, позволяя мечтать. Глаза привыкли к тьме космоса, пронзенного россыпью звезд, падающих на землю...» Таких мест в книге много, фактически из них она и состоит. Стиль, мастерство писателя, а когда нужно, и драматурга — один из слоев реальности желязняковского «Града...».

Еще два слоя — балканско-валашские предания, старинная рукопись на нескольких языках, таящая ответы на кровавые загадки, вплетенные в судьбу Максима.

И слой театральной реальности в расширительном значении. Автору этих строк всегда представлялось, что россказни о перевернутой реальности, о том, что истинная жизнь течет только на подмостках, а та, что за подъездом, — фикция, есть самоуспокоение артистов; знакомые актеры — люди одаренные, но весьма практичные и ничего такого не говорили. Николаю Желязняку удалось основательно поколебать эту уверенность. Его герои поглощены театром полностью, до порога физической, телесной смерти, есть в этом что-то маниакальное. Николай Железняк имеет прямое отношение к театру, поэтому повествование отдает человеческими страстями, вывернутыми наизнанку на подмостках. Ближе к финалу запутанная история превращается в драматический фарс или в трагедию в античном смысле, своего рода пьесу внутри прозы, какой-то семиотический инцест. «Жизнь есть пьеса, в которой меня разыгрывают, и есть такие тонкие актеры, что только через них узнаю себя...» Режиссер при смерти продолжает свои камлания: «Репетиции — это жизнь, что-то рождается. Спектакль — это смерть. Всё. Всё закончилось». Все реальности замыкаются в одном — в почти полной безнадежности, тщете попыток обрести сколько-нибудь полноценное существование. Из современных текстов схожее впечатление оставил роман Константина Алексеева «Чужой», тоже об актере, но там безнадежность не столь радикальна, у героя хотя бы есть кот.

Николай Железняк еще и стилист набоковского направления. Текст слоит­ся, можно читать, не вдаваясь в содержание, наслаждаясь только лишь стилем: «Французского языка Максим, конечно, в детстве не знал, но уже мальчишкой — не помня, скольких лет, еще до школы, — был уверен только в одном: жизнь изменится, станет, безусловно, лучше, богаче и красочнее, стоит только переместиться в неведомую, прекрасную и далекую столицу мира. Даже слово “далекий” было очень важным в наборе качеств этого манящего города. Потому что он хотел оказаться как можно дальше от безрадостной жизни, которую вынужден был вести, помыкаемый любым взрослым. Кто знает, каково живется сироте, тот поймет. Правда, и отец, и мать его были живы. Но были — всегда были, и так было всегда — далеко. И в этом случае “далеко” было плохо. В противоположность Парижу. Но Париж был мечтой. О каких грезят в полной темноте под одеялом, укрываясь с головой и не видя ничего из опостылевшего вокруг. Отправленный в постель, оставаясь наедине со своими думами и никем уже не тревожимый, имеешь возможность строить самые смелые планы освобождения, творя любые миры в детских мечтах. Несбыточных, казалось».

Удивительно и приятно точный психологизм чуть ли не завораживает. Понятно, что перед тобой книжная страница, а с другой стороны, кто из нас не узнает себя в описанном состоянии, а если вы девушка, женщина — не узнает своего партнера? «Состав, изгибаясь змеем на частых пересечениях рельс, вытянулся на магистральный путь с Antwerpen central, откуда рукой было подать до дома, где родилась мать. Чернота неизвестности вновь обволокла поезд. Уходя внутрь себя, Максим прижался лбом к стеклу, чтобы не видеть своего отображения, спроецированного мягким, комфортным для пассажиров освещением вагона на экран окна. И таким образом не существовал до поры вовсе, пропав в темноте. Из этого отсутствия в мире его вырвала минорная мелодия телефона — в тон состоянию...»

Максим слишком нервный, словно оставшийся угловатым мальчишкой с вечно мечтательным взором, несколько девиантный и склонный к бродяжничеству, упрямо не желающий становиться взрослым, как его боснийская родня. Таким одиночкам живется нелегко, и он ищет наполнения своей жизни в жалкой торжественности театрального действа... Вечный, навязчивый мотив memento mori дополнительно отягощает текст, но и характеризует героя. «Максим ходил по могилам. Под ним покоились останки погребенных, выкупивших места, где каждое имело свою цену, возможно в приближении расположения к алтарю, отчего и случилась числовая беспорядочность, вырезанная по камню. На части плит проступали полуистертые несчетными ногами отсутствующих ныне прихожан надписи: титулы, имена, годы жизни, краткие описания заслуг захороненных перед обществом — начиная с пятнадцатого века».

Односельчане горных деревень считали больных с симптомами кровохаркания соседей вампирами, Николай Железняк описывает обезглавленные скелеты и прочую жуть. Это опять недалеко от реализма — Абрахам Стокер вдохновлялся именно вампирскими преданиями Южной Европы, откуда они переселились сначала в его роман «Дракула», а потом в тинейджерские сериалы. В финале романа «Град на крови» Максим оказывается наследником Дорманда Рыжего, о коем поговаривали, что он заключил сделку сами знаете с кем и позднейшей, изображенной на медальоне нетускнеющими красками герцогини. Это все действительно занимательно, однако еще и существенно дополняет, придает глубины тексту. Автор взялся описать процесс выхода наружу всего, что есть в людях: дарований и глупости, доброты и жестокости, подлости и простодушия, смешанных в порой тошнотворный коктейль. Писателю удалось доказать, что всему этому должно быть место в жизни — для того чтобы существовали благородная борьба и дикие страсти-мордасти, удовлетворение честолюбия и поиски счастья. Умение практиковать реальную сложность жизни — вот чему, кажется, научается Максим. Путешествие к храму ли, к граду, встреченные на пути всевозможные чудища, и когда процесс важнее результата — конструкция в искусстве не новая. Однако «Град на крови» создает еще одно удивительное впечатление: будто именно такой текст должен был появиться именно сейчас, будто ты искал что-то такое, но безотчетно, лишь предчувствуя появление оного. Что какой-то чуткий писатель должен оформить то, что витает в воздухе, точнее, уловить голодных призраков, запереть их в клетку между крышками переплета. А найдя, прочитав и ужаснувшись, понял: вот она, веха времени, нашелся Николай Железняк, который не побоялся выступить на брань с чудовищами, опознал-обезличил, классифицировал, теперь они в книжке и сравнительно безобидны. Время непростое, но... Здесь еще полшага, половина предложения — и мы в области общественных наук, вне ответственности литературной журналистики.